сонное марево алым под веками. цвет пожирает всю сущ, заволакивает в тягучее естество. как болезнь, бред с градусником на 40. превышать лимиты — основополагающая кошмара. минуты за часы. всхлипы за крики. смерть за жизнь. и всё равно повсюду этот блядский

красный.

раздирать плоть, чтобы вновь набрать воздух полной грудью. а ведь осталось что-то там, в лёгких или сердце, хуй их поймёшь. он же не доктор. раздирая густую сущность сна, он лишь замешивает коктейли. продолжает где-то саднить, в неопределённом. то ли из-за отсутствия признаков существования, то ли знаний анатомии. становится не так важно, когда среди привычных ароматов питейного заведения он чувствует её запах. как пелена перед глазами

красная.

быстрее. быстрее. обогнать явь. так, будто стремится урвать последние крохи сна. будильник уже поднимает тревогу, но ему важно лишь тело. её тело. останься, живи, умри. так, чтобы оказаться в одной точки несбывшейся реальности. так, чтобы привести в движение покрытый песками план. если блядский морфей существует, то он точно задолжал одной псине. картой и налом не катит. придётся её пением. спасать мир грёз теперь моветон. но он видит только свою цель. вся она сочится

красным.

ей везёт. так бывает, когда тебя любят. когда ты богат. деньги, энергия, время. ресурсы в наличии, вот только не у него. только всё равно идёт медленно, будто крадущийся хищник. псина сутулая — так скажут с усмешкой. никакого самоуважения, но всё же есть кое-что другое. ценное. возможность наебать вселенную. поэтому он затихает, сливается с оболочкой тревожной дрёмы. она не увидит его. только

красный.

касается не рукой, а чем-то тяжёлым. неопознанная субстанция, аморфное продолжение сна. будто свинцом под веки. он сам себе песочный человек. пиздит, как дышит, поэтому дарит ей последние мгновения перед пробуждением. будет больно.

— не бойся, пташка, — прокурено и совсем не обнадеживающе. так говорят те, кто ждут в тенях домов. собственно, единственная правда в этой фикции. — ну что, спеть мне сможешь?

она станет венцом их плана. великой мученицей, коронованной терном. ему осталось немного: постараться, помочь, пожить. а потом? потом он навсегда сольётся с

красным.

Ян:

«Ян возвращается в общий зал, вдоволь надышавшись прохладным ночным воздухом. На душе становится немного полегче от короткого разговора с Индро — в конце концов, слова про плохой день действительно были его собственными, но произносить их разительно отличалось от того, чтобы слышать от кого-то другого. Так что, извинившись перед пани и бросив короткий взгляд на Индро, что уже во всю беседовал с Бартошем, Ян удалился обратно в свои покои.

Позвав служанку, чтобы помогла ему подготовиться ко сну, Птачек — умытый и переодетый — залез в свою постель и уставился в потолок. Чутье подсказывало, что его отсутствия особо никто не заметит, кроме, возможно, Гануша, но и тот был сейчас слишком занят выяснениями обстоятельств своей будущей жизни. Все шло к тому, что после свадьбы вот так легко распоряжаться чужим имуществом он уже не сможет, и стоило вовремя подсуетиться, чтобы выжать из ситуации максимум пользы. Так что впервые за долгое время Ян оказался полностью предоставлен себе и своим мыслям. И, Боже, как же они ему не нравились!

Пару последних недель все его мысли были заняты только Индро — Птачек уже настолько привык к его вечному зримому и не очень присутствию, что теперь казалось чем-то совершенно странным лежать в своей постели в одиночестве. И в плотной тишине его покоев думалось отнюдь не о его теплый и страстных объятиях.

Впервые в жизни он так явственно ощущал себя калачом на прилавке, который все очень придирчиво разглядывали в поисках неудачно попавшей на румяный бок пылинки. Которая, несомненно, привела бы к тому, что порченный товар стоит поскорее заменить. И, выросший в атмосфере всеобщего благоговения, Ян никак не мог ожидать, что избавиться захотят именно от него.

Подумать только, а ведь раньше он на полном серьезе думал, как бы провернуть то же самое с Житкой…

Ворочаясь с боку на бок и с одной мрачной мысли на другую, Ян постепенно проваливался в сон. И, стоило окончательно потерять тонкую ниточку внутреннего диалога, как по соседству хлопнула дверь. Вскочив, будто на войну, Ян на пару секунд прислушался. Да, судя по нечеткому шагу и кряхтению, вернулся Индро.

Пока Ян выпутывался из своих покрывал, за стенкой что-то громыхнуло. Очень некстати, между прочим, ведь на шум могли сбежаться слуги. И все же Птачек не стал отсиживаться под дверью и слушать, кто и зачем мог там проходить. Пан он, в конце концов, или нет, чтобы бояться собственных подданных?

Пройдя в комнату Индро, Ян замечает тело, которое когда-то было его рыцарем. Вздернув бровь, он подходит ближе и, замечая совершенно пьяное лицо друга, не может сдержать смешка. Да, он и сам был грешен, но со стороны глядеть на пьянчуг, оставаясь совершенно трезвым, было очень даже забавно...»

Индро:

«Последний раз также сильно Индро напивался только с Богутой. В общем-то, и в первый тоже — тогда ему нужно было вызнать у упертого священника тайну исповеди Хромого Любоша.
Пьянка с Бартошем, конечно, и близко не была похожа на тот кошмар, что они творили с Богутой — как минимум обошлось без женщин и, как следует, без интима, — но отвратительные ощущения при пробуждении были такими же.
— Курва... — одними губами произносит Индро, проснувшись от страшной жажды. Он свешивается с кровати в поисках спасения, и, о чудо, рядом находит кувшин с водой. Хватая его обеими руками так, будто от этого зависела жизнь, Индро жадно впивается губами в край крынки и осушает её едва ли не целиком. Зачерпнув оставшуюся воду в ладонь, он умывает лицо — прямо не вставая с кровати.
— Пресвятая Дева Мария, я сейчас сдохну... — выдыхает он, вяло моргая и таращась в потолок. Что ж, он был в своей комнате — и это был неоценимый плюс. Обычно, если он с кем-то крепко выпивал, то мог проснуться в совершенно неожиданном для себя месте.

— Ян? — негромко зовет он, всё также таращась в потолок, — Ян, ради всего святого, скажи, что ты здесь. И я не зря вчера столько выпил, — едва ли не молится Индржих, но в ответ слышит только натужное жужжание мухи где-то под потолком.

Поуговаривав себя ещё какое-то время, Индро, наконец, садится на постели не без кряхтения. Сжав ладонью виски, он морщится, будто съел лимон.
— Ян?.. — надеясь на чудо вновь зовет Индро, но и в этот раз удача ему не улыбается. Тишина. Ну, либо пан превратился в муху.
Индро осматривается по сторонам, отмечая сваленный доспех и дурно пахнущие остатки содержимого желудка в ведре у двери.
— Твою мать, сегодня же ещё и турнир, — едва не плача кривится Индро, готовый провалиться сквозь землю, лишь бы избавиться от ужасной головной боли и свернувшегося в желудке ежа.
— Ладно, нужно добраться до сундука и найти отвар календулы... — говорит сам с собой рыцарь, — да... если бы я его сварил, он бы непременно там был. Ян! Ян, ну, пожалуйста, скажи, что ты просто крепко спишь, — ворчит Индро, вставая с кровати и с минуты ловя равновесие. — У Мусы точно должен быть один для меня, не оставит же он друга в беде... — продолжая бормотать, Индро по стеночке добирается до двери в покои пана и распахивает её.
Никого.
— Ушёл, не растолкав меня, — продолжает внутренний монолог вслух рыцарь. Где-то изнутри поднимается такая знакомая на вкус тревога. Лицо Индро меняется с жалобного на встревоженное. Отрывки прошедшей ночи врываются в его память, и тревога за пана вырастает с каждой секундой...»

ночь и день сливаются в одно, уродуются в кровавое месиво и не приносят ничего, кроме нескончаемой боли. время бодрствования путается со сном и наоборот. затаившиеся где-то глубоко внутри кошмарные создания выбираются наружу — снуют, набрасываются, вгрызаются в плоть, обгладывают до кости.

просыпается — хотя ему казалось, что он не спал — и отчетливо ощущает, как конечности ноют.

перед его распахнутыми глазами все еще витают эти образы — уже блеклые, но все еще — омерзительные.

глубокий вдох. медленный выдох. пытается прийти в себя и вернуть осознание реальности.

но реальность проступает нехотя — медленно, по кусочкам, почти надрывно.

десять минут, необходимые для возвращения восприятия [ и то — с помехами ], длятся почти вечность.

мир все еще — за толстым, непрозрачным стеклом, за пеленой визуального снега, с выкрученным на максимум шумом и сниженной контрастностью.

и это — лучшее, что он может получить.

уснуть повторно не получится — он в этом уверен, — и оттого думает, что можно отправиться в какой-нибудь бар и напиться до беспамятства. сорваться и отдаться порыву, перестать думать о чем-либо и утопить свои тревоги в темных ромовых водах.

но раздается звонок.

внутри — слепая, крохотная надежда на то, что это отто, — но он быстро давит ее, не желая разочаровываться раньше времени.

рука неуверенно тянется к телефону, лежащему на прикроватном столике.

он поднимает трубку.

( голос на другом конце провода — натужный, зажатый, бесчувственный — озвучивает то, что адриан не хотел бы слышать [ никогда ]. голос на другом конце провода вкрадчиво повторяет сказанное. )

боль сдавливает легкие.

мир коллапсирует.

//

дорога до больницы почти не запоминается.

автомобиль поглощает дорожную разметку со скоростью 50 километров в час — и как бы адриан ни молил ехать быстрее, водитель не соглашался.

натужный голос, который он слышал ранее, все еще безостановочно звучит в его мыслях, повторяя одно и то же.

отвлечься. ему просто нужно отвлечься. пытается сфокусировать взгляд на сжигаемом в неоновых огнях городе, на проносящихся мимо редких прохожих, на чем-то, что поможет не думать о недавнем телефонном звонке.

к тому моменту, как ему почти удается немного заглушить навязчивые мысли, машина останавливается перед клиникой.

все попытки прийти в себя превращаются в пепел — тело сковывается беспокойством, сжимается под ее давлением.

и все равно адриан выходит из автомобиля, проходит внутрь и позволяет работнику медучреждения довести себя до палаты.

когда дверь открывается, реальность проступает — алыми всполохами на белых простынях, белоснежностью бинтов и запахом смеси спирта и лекарств.

на мгновение — он забывает, что это такое — дышать.
на мгновение — он теряется в потоке чувств — и страха, и тревоги, и радости, [ и нежности? ] — и это слишком для него.
но это — лишь мгновение.

— старший брат... — срывается с языка почти неосознанно.

его распахнутые глаза неотрывно следят за отто — изучают, чтобы понять, насколько серьезны полученные травмы. и вроде бы — не все так плохо, отто _почти_ цел и сможет восстановиться.

— ты... в порядке? в плане — ничего серьезного, ведь так? — голос почти дрожит и искажается болью, истекая кровью.

он и сам не узнает свой собственный голос — точно так же, как и свое волнение, свою тревогу, свое беспокойство. нечто далекое и непривычное, но все же почему-то — его.

неуемная нежность, растекающаяся в то же время по венам, кажется почти предательством — и все равно задавить ее он не в силах.

рука невольно касается ладони отто — и под его пальцами ощущается биение чужой жизни, мягкость чужой кожи. адриан не отдергивает ее даже тогда, когда осознает, что не должен этого делать.

я хочу, чтобы ты горел, в огненной буре;
и когда ты увидишь смерть, её не испугался
[indent]
вера так давно не оставалась одна, а уж не выбиралась куда-то дальше оранжереи и своего клочка владений, кишащих приближенной паствой, и вовсе. сегодня она сливается с окружающей толпой, не вестница, не сирена, не его приближённая, серая масса, человек, силясь стать невидимкой, ведь грезила больше никогда и ни для кого ею не быть.

здесь нет джейка, чтобы её защитить, а за дверью не стоит парочка ангелов с лопатами наперевес, но вера – никогда не будет беззащитной. верование в собственную неприкосновенность однажды сыграет злую шутку. но у неё с собой сила слова иосифа, у неё с собой целый [её] мир, спрятанный в кармане.

опираясь на стойку, залпом опустошает бокал мартини, который ей нельзя, иосиф бы не одобрил, но сегодня вера, нет, именно рэйчел, на него злится и всё делает наперекор. она уже не оправдала надежд: оступилась это так просто, если ты/каждый не идеален и теперь ловит тишину, разбегающуюся меж пальцев идеями на исправление. на искупление вины. потом; когда спадёт вуаль жгучей обиды. когда утихомирится собственное задетое эго. пожалеет о содеянном тоже – потом.

вера – это ведь вечные сомнения, которые надобно прятать за вуалью лжи. за чужой силой.

колокольчик на двери звякает новым гостем.
когда он появился в их округе, полном надежды, вера приметила его сразу, себе в его раскосых глазах знакомые трагедии и удары судьбы.

смотрит на мальчишку пристально, с любопытством. странно меж тем называть про себя мальчишкой того, кто наверняка старше тебя самой и ближе к братьям, но он едва ли станет старше в её глазах, пока не узреет всю суть, всю истину. забавный безбожник. и вера, когда тот подходит ближе, не клеймит его привычным 'авелем' [эта дверь захлопывается сразу, стоит ей попытаться открыть, е г о], смеясь в лицо над тем, что её не узнают, иначе сразу бы приставили к горлу нож, раскричавшись гневно, внезапно.

сыграем? по моим правилам. глупышка, нет, не противься, они в с е г д а будут моими.

сегодня на сцене лучшая из драматических актрис / театральное ложе рассчитано лишь на одного зрителя. кусает внутреннюю сторону щеки, чтобы глаза налились слезами, искусно натягивает маску тоски и складывает ладони лодочкой, прячась от мира, но выставляя напоказ – пожалей меня. ты что, не видишь, мне нужна твоя помощь.

давай, выжми из своего синдрома спасателя всё. лишь одна буква разделяет его от спасителя-отца.

фиалковые ссадины на моей коже – смотри, на каждую;
возможно, их оставил ты, силой продираясь сквозь туман дурмана. забудь. помни.
возможно, кто-то другой.
возможно, это акт любви.

она всхлипывает, наигранно громко.

вера давно уже и сама живёт в своих выдуманных мирах; там – куда меньше боли, чем в действительности, там, куда меньше боли, чем она способна вынести.

хочешь так же?

такие воины нужны 'вратам эдема', такие воины нужны господу.

все люди – сломлены. так или иначе их влечет в монтану, к ним, как магнит, - сила притяжения всех неприкаянных душ. это отец.

ты же не хочешь сгореть дотла? вместе со всеми невеждами этого прекрасного мира?
ты же не такой. и достоин лучшего.

– сколько горя способен вынести человек на своей шкуре?

ни для кого, ни для всех, для него одного повисает вопрос в воздухе.

я знаю, где могут помочь.
врата эдема открыты для тебя.

вера не может его ни в чём винить. его отрицание полно непонимания, незнания. он просто ещё одна заблудшая овечка, отбившаяся от стада. звон бубенцов not a jingle bells приведёт мальчика к ограде фермерских угодий? или заставит зависнуть на краю пропасти?
иаков поступил бы с ним иначе.
иоанн поступил бы с ним иначе. но он тоже любит свои игрушки.

вера невзначай теребит в руках листовку проекта. их. её. словно бы не решается набрать заветный номер. словно бы оно ей нужно.
ещё свежи воспоминания, как она помогала рисовать одни из первых здесь, засохшими красками, споря с джоном насчёт корректности слогана.

вера смотрит в тёмные глаза, не отрываясь, так, как способны лишь самые родные, те, кто знает о тебе больше чужаков. заказывает бокал не себе – затягивая силки – словно говоря, мы все здесь друзья:

– присоединяйся.
к нам, - мелким шрифтом.

Каждый из присутствующих говорил спокойно. Даже сдержанно, тщательно отмеряя яд в граммах, а сарказм в процентах. Никто не кричал и, тем более, не обвинял. Спор шел вежливо, оскорбления маскировались под мнения, а правда под риторикой, способной пройти любую юридическую экспертизу.

— Ситуация с Лемносом должна быть рассмотрена как инцидент, не отражающий политики компании.
— Мы не можем осуждать всю структуру ЛюмКерамикс из-за частной инициативы одного из ее руководителей.
— Конечно не можем. Ведь этот руководитель совершенно случайно имел доступ ко всем логистическим узлам, ресурсам и охранным протоколам. И никем не контролировался. Как это бывает в абсолютно здоровых системах.
— Мы не можем основывать выводы на эмоциях.
— Кончено, будем строить их на количестве трупов, так гораздо надежнее.

Заседание совета шло в привычном темпе последних недель. Все знали о чем говорят. И все делали вид, что не говорят ни о чем.

— Мы должны понимать, что господин Блэквуд действовал в интересах компании, — произнес один из голосов, холодный и округлый, как стальной шар.
— Конечно, — тут же отозвался другой, — сдав своего руководителя он, безусловно, укрепил корпоративную этику.
— Он помог остановить деятельность Ликующих.
— Вовремя понял, в чью сторону дует ветер.
— Это был риск.
— Это был расчет. Причем очень точный.

Исюань сделала глоток чая и перевела взгляд на Дэмиана. Он выглядел собранным. Лицо спокойное, взгляд безукоризненно вежливый. Он не участвовал в споре, скорее всего потому что не хотел обращать на себя ненужного внимания. Он сделал правильный ход в нужный момент и теперь ему оставалось только удержаться на плаву, пока вокруг делили спасательные круги.

Она смотрела на него всего миг, не дольше одного вдоха. Затем снова занялась подсчетом чаинок, плавающих в ее чае.
Шифу присутствовала фактически отсутствуя. Это был ее визит вежливости, дань уважения мэру, который, по какой-то одному ему ведомой причине, желал, чтобы она тоже принимала участие в обсуждении. И поэтому она смиренно сидела, сдерживая желание встать и просто уйти, как делала всегда, когда ее ученики начинали искать в спорах не истину, а победу.

Рядом кто-то заговорил про "недостаточную осведомленность отдела внутренней безопасности", а кто-то о "временном провале в системе контроля за распределением ресурсов". В зале запахло умной, аккуратно завуалированной глупостью. Ей подумалось, что если бы Ликующие сейчас сидели среди них, то им, вероятно, не оставалось бы ничего кроме как вежливо извиниться и предложить помощь в составлении протокола.

Вздохнув, она поставила чашку на стол. Тихо, чтобы стуком не перебить чье-то важное заявление о соблюдении отчетности.

— Кажется, — голос она повышать не стала, но момент выбрала идеально, в паузу, когда оппоненты сделали передышку перед следующего раундом взаимных обвинений, — господин Блэквуд упоминал что-то об экскурсии на завод ЛюмКерамикс?

Тишина так резко опустилась на зал, что едва не создала вакуум. Исюань почти физически ощутила как все взгляды в зале обратились к ней. Каждый надеялся, что она пошутила.
Она не шутила.

— Думаю, было бы разумно воспользоваться этим предложением, — продолжила она, не обращая внимания на вызванную реакцию. —  Завод ведь уже очищен, насколько я могу судить? Мне кажется, что инспекция помогла бы развеять последние сомнения.

Кто-то кашлянул. Кто-то опустил глаза в бумаги, в которых внезапно срочно понадобилось что-то найти. Один из членов совета потянулся к стакану с водой.

— Я могу сопровождать делегацию, — добавила она, не изменяя своему ровному и будничному тону. — И возьму с собой несколько учеников. Это будет полезный опыт.

ее мир сужается до человека напротив; чужих плавных движений, прикосновений почти на грани приличия, что заставляют щурить глаза, гадая, что же он задумал, — сбивать дыхание, да разгонять собственное сердце, что отбивает ритм пойманной в клетку птички. наклона головы, когда она слышит тихое — у нас было слишком много дел — поджимая губы в тонкую линию, чтобы протянуть обезличенное — хмм, когда на деле хочется бросить лишь, ну каков лжец; оставляя девушку совершенно не убежденной в одной лишь занятости каждого из них, даже если она отдает гудением в собственных костях/чернеющими тенями, что давно уже залегли под чужими глазами — порой мерцелла ловит себя на мысли, что ей хочется провести пальцами по тонкой коже, тихо советуя стараться больше спать. потому что волнение оседает где-то в костях, остается на языке приторной вязкостью, что даже ей, любительнице сладкого, не приходится по вкусу.
складывает по слогам тихое — спасибо (почти беззвучно, словно кому-то в этом зале, действительно есть дело до того, о чем говорит пара танцующих), на заслуженную похвалу и вплетается пальцами в чужую обхватившую ладонь. как-то слишком остро ощущая, что именно этих слов от принимающей семьи было не достаточно; их попросту не было, несмотря на положительный отклик нескольких высокопоставленных семей центра/теплые объятия матери, что замешаны на гордом — ты отлично постаралась. никто ведь и не сомневался. отсутствие признания ее заслуг (даже если техника литья для нее все еще является чем-то за гранью простого понимания) — неприятно саднит как содранная в кровь ладошка, от неуклюжего падения в детстве. мерцелла смотрит айену в глаза и ловит себя на мысли, что ей совершенно точно не хочется быть лишь красивым образом рядом с наследником, где совершенно не обязательно вникать в дела, попросту быть частью дома.
мерцелла чувствует как напрягается рука айена за мгновение — тихо сходит на нет музыка, а самой девушке хочется резко обернуться, пока тихий шепот на ухо не оповещает о незапланированном (неприятно осознавать, что все же тебя не предупредили) — отец собирается объявить о помолвке. в мыслях почему-то до омерзения пусто. блядство.
это кажется до отвратительного чужеродным, мерзким, лицемерным — точно таким же, коим было всю ее сознательную жизнь (с той лишь разницей, что теперь она больше обращает на это внимание), несмотря на ласковое касание к тонким пальцам, что чужим дыханием колет кончики; камнем чернеющим отяжеляет кисть, совершенно не утонченно — матушка бы сказала вульгарно, безвкусно, — на удивление, самой мерцелле даже нравится.
не нравится только приклонивший колено айен атрау, что согласно традициям центра отыгрывает возложенную на его плечи роль, — ему чертовски не идет такая покорность; до саднящего на кончике языка, что не посмеет произнести на глазах у секторальной знати, поднимись. будто бы не она несколько ночей назад грезила, чтобы вернуться в привычный мир центральных домов (мысль посеянная неосторожным предложением отца о назначении главой дома всегда находится на краю сознания), витиеватых разговоров ни о чем, а не терпеть постоянные упреки и одергивания — хочешь чего-то — проси в открытую (будь осторожнее в выражениях, мерцелла). знала то, что раз дому атрау присудили звание инвесторского, им скрепя сердце придется вплетать жеманные традици изнеженного центра в свой суровый быт; что не всего можно добиться желаемого пробивной прямолинейностью, оттого сладко улыбалась, совершенно так же, как чета истри, стоило им ступить в двадцать второй сектор — лицемерно. осознавая одну простую закономерность, этот дом, эти люди, конкретно этот мужчина, что надевал кольцо на ее палец были омерзительно идеальны в грубой манерности. абсурдно. мерцелла истри могла бы  представить на коленях кого угодно (только не его), еще совсем недавно она была уверена, что этим кем-то будет мейо ланмей, чей льдистый взгляд  — морозит кожу, она распознает из тысячи присутствующих, в самой большой толпе, даже не оглядываясь; потому что стоит только оторвать взор от дымчато серых глаз — слухи расползутся как лесной пожар, что охватит окрестности, — уж об этом она помнит (вроде давно переросла это неуемное подростковое желание сделать что-то вопреки статусу). гроссмейстерский дом истри слишком печется о собственной репутации, — в ее прошлом до безобразия много сомнительных моментов, которые все до единого, отвратительно, связаны с прим-доминусом ланмеем.
мейо ланмей — имя отдается затаенной болью предательства, несмотря на спешное, оброненное еще на космодроме, словно, еще мгновение, и его вышвырнут с планеты, где он сам не рад находиться, под благозвучным предлогом — нарушение миграционной политики секторов; такое полное невысказанной обиды — это отец разорвал помолвку. разве я когда-то тебя обманывал? никогда, но сути это  совершенно не меняет. ты должно быть помнишь, в четвертом секторе шла война; когда первое, что мерцелла слышит в новом статусе невесты дома двадцать второго сектора — угроза —  совершенно бесхитростная, отдающая отчаянным желанием обладать, — это разрушит твою репутацию, а возможно и мою — мерцелле хочется скривить губы в отвращении, где последнее лишь только возможно. в нелепом порыве — одно мое слово и гроссмейстера ждет трибунал — попыткой тягаться силами с домом чей основной доход — торговля оружием, быт — кровавая жестокая бойня; подробности торжеств все еще отдают звоном в собственных ушах, насмешливым, за столом, от лайса — я же совсем немного надкусил. неженка.
ей нужно лишь мгновение.
то самое для принятия решения, а, возможно, именно его, по итогу, катастрофически не хватает, чтобы задуматься о причинах, истиных и ложных, в которых она поступает именно так (не размениваясь на мораль, она тут везде темно серая, — встречая льдистый взгляд, что напряженно следит за каждым ее действием, словно ожидает, до последнего, что мерцелла подаст ему знак. отбросит ранее озвученное — не лезь), без того усложняя ситуацию в которой замешаны чувства, не всегда положительные, а в некоторых и вовсе мерцелла не готова себе признаться; когда айен поднимается под рукоплескание секторов, затихшее  громогласное оповещение габбаса атрау, что оставляет после себя кисловатый привкус недоумения, —  могли бы предупредить; собственный взгляд щурится на довольного отца, мерцелла же дергает своего жениха (теперь уже официально, словно такие условности, как объявление во всеуслышанье, могли волновать атрау) за кончики пальцев, скользит пальцами по теплой коже ладони, обхватывая чужое предплечье — обращает на себя внимание. обрывает себе (ему) любую возможность отступить. не сегодня, в этот момент, кажется, уже — никогда.
она целует его поспешно, неосторожно (словно все еще боится передумать — сомневается),  впивается пальцами в чужое предплечье обтянутое темной кожей, тянет на себя, пытаясь удержаться на месте, — предательски слабеют ноги/ до отвратительного прекрасный рост самого айена не дают найти должную точку опоры; пробует на вкус новые ощущения (ранее  совершенно запретные, где в договорном браке не обязательно должны быть чувства более яркие чем взаимоуважение — это отдает под ребрами разочарованием), — чувствует как под кожей разбегаются мирриады мелких зарядов тока, —  каждый блядский раз стоит им сопрокоснуться, на самом деле. мерцелла думает, что сейчас это ощущается острее; носом втягивает густеющий вокруг них воздух, что патокой разливается между — заглушает гул толпы, что перерастает из гиперболизированной лицемерной радости в повторяющиеся шепотки — отвратительный нарастающий звук; что обязательно вызовет плохо скрываемую улыбку на уголках ее губ, не сейчас, чуть позже.
чуть позже — она обещает себе подумать, что натворила показным проявлением чувств (совершенного бесчувствия), где подобное давно считается моветоном, среди центральных секторов; увидеть как лицо матери выражает крайнюю степень растерянности (отец басисто смеется, стоя подле атрау-шаара, сверкая светлыми глазами и выглядя так, словно эти двое, каким-то неведомым из образов провернули сделку тысячелетия; как сестра вскидывает бровь осушает оставшуюся треть бокала (явно не второго по счету, чтобы творившееся вокруг начало казаться ей забавным); как не сводит с нее глаз мейо ланмей, что побелевших костяшек сжимая кулаки в карманах, пряча за маской скучного равнодушия любые проявления чувств (мерцелле нужно лишь пару мгновений, чтобы разворошить и выпотрошить все его внутреннее). но это все будет потом, сейчас бы ей взять себя в руки — заземляясь свободной ладонью на чужом плече — три. два. раз.

по запросу

Сатана с самого утра сидела на скамеечке в тени у фонтана, читая книгу и изредка делая глоток из термо-кружки с кофе - у нее было все время этого мира и она любила начинать свои дни медленно, не торопливо. У нее была вечность, пока ее слабое человеческое тело проживает свою смертную жизнь, прежде, чем рассыпаться в прах - и ее это забавляет. После возвращения из Ада ее вообще многое в мире смертных забавляло, вызывая то жалостливую усмешку, то презрительное хмыканье - глупые глупые смертные... Словно отзываясь на эти мысли один из доберманов у ее ног поднимает голову и внимательно смотрит куда-то вдаль, медленно поднимая шерсть на загривке. - Что там, хорошая? - проводя пальцами по блестящей шерсти, спрашивает Сатана, пытаясь проследить взгляд гончей и угадать, что же та высматривает или кого та высматривает.

- Вперед. - девушка делает неопределенный взмах рукой и обе гончие тут же срываются с места, черными тенями скользя между гуляющими и вызывая панический лай у узнавших их собак. Животные не люди, их не обмануть мороком или иллюзией, они всегда видят мир как он есть, что даже Сатана в их глазах не элегантная дама, с жестким выражением лица и невообразимо высоким каблуком, а настоящий демон, с горящими глазами и длинными клыками, почти касающихся подбородка. Только животные немы, а их хозяева - безнадежно глупы, чтобы хоть на секунду посмотреть дальше собственного носа.

Доберман сидел у края дорожки совершенно неподвижно и следил взглядом за каждым движением мужчины, стоило тому поравняться, а там и остановиться, сраженному резкой болью. Потом он бесшумно встает и выходит на беговую дорожку, чтобы встать за спиной спортсмена, в то время, пока спереди, чуть вздыбив шерсть, подходил другой доберман, не отрывая чуть красноватых глаз от лица мужчины. Дождавшись когда внимание снова переключится на них, синхронно приподнимают верх губ, обнажая острые клыки. Все это они делают молча. Они всегда все делают молча, не распыляясь на бесполезный лай или охотничьи выпады - им не надо запугивать свою жертву, не надо гнать ее вперед, безмолвным ужасом наступая на пятки, дыша в затылок жаром преисподней. Сатана любит своих гончих и каждый вечер позволяет им охотиться в бедных кварталах Нью-Йорка - там жизнь не стоит и ломанного цента, а на криминальную сводку в новостях уже давно никто не смотрит. Что есть жизнь очередного бездомного для огромного города, где каждый день происходят сотни преступлений? Ответ вы знаете и сами.

- Боль, Смерть, к ноге, - не вкладывая в голос силы, приказывает Сатана, когда наконец-то обнаруживает кого учуяли ее верные четвероногие. - Хорошая работа, - треплет по ушам одну из собак, переключая внимание на мужчину. - Рада встрече, - поигрывая ямочками на щеках здоровается Сатана и без малейшего стеснения рассматривая Рамлоу хозяйским взглядом. - Не узнаешь? Ай ай, я чувствую себя оскорбленной в своих самых лучших чувствах, - прицокивают языком, даже не пытаясь скрыть насмешку в выражении лица или тона голоса. - Зато твое тело оказалось умнее, не так ли? Оно точно помнит меня, - далекий отблеск адского пламени загорается в глубине зрачков, когда становится почти напротив, все еще сопровождаемая доберманами с обеих сторон.;

подземелье дышало через его легкие. наверное, магам это давалось иначе; сисл и даже марсиль повелевали взмахом руки, потому что магией были полны их кровь, естество, узкие коридоры, бездонные расщелины, фонтаны до самого потолка. когда лайос блуждал по уровням, он не знал, насколько сложной песней была каждая мощеная улица. насколько трудным было ее воспевать. сисл и даже марсиль были магами — их хрупкие кости и злые слова на древних языках строили подземелье иначе.

в лайосе магии почти не было. она ютилась глубоко-глубоко в животе, еще толком не смея открыть глаза. марсиль пыталась до нее достучаться, но теперь горевать о ней не было никакого смысла. лайос сглотнул: магии в нем больше не было. стенки желудка сжимал нестерпимый голод. если в животе у него что-либо и было, то он давным-давно это переварил. сразу после демона, его толстой шкуры, его влажного алого мяса.

у людей было только их тело. подземелье плохо походило на его продолжение, но оно им было. улицы внутри города словно сетка хитросплетений вен и артерий, пещеры и горы были его тяжелыми неповоротливыми костями. хозяин подземелья уставал, уровни подчинялись лайосу с трудом. привыкшие к управлению искусной магией, теперь им приходилось терпеть почти грубую силу. церемониться не приходилось. голод сводил с ума существ посерьезнее. лайос никогда не забывал, что он был человеком, потому что никогда, по правде, не желал им быть.

первый подарок подземелья был самым желанным. когда-то давно его, может быть, было бы и достаточно. без какого-либо чувства меры: у уродливого монстра было три головы. оно ступало, заставляя каменные здания дрожать и осыпаться, как пряничные домики. оно плохо помнило, зачем шло — человек желал что-то видеть. запах живой плоти был таким редким и четким, что звучал в затхлом воздухе подземелья словно тревога. монстры шли к нему со всех концов пещеры, как полчища безмозглых мотыльков на свет огня, но человек запрещал им утолять свой голод, потому что его собственный был сильнее. три головы смотрели в одну точку, шесть глаз моргнули в унисон.

лайос не мог представить, кому еще он бы позволил спуститься так глубоко. от запаха дорогого друга сводило пустой желудок. его голос всегда был беспристрастен и строг, не дрогнул он и сейчас. человеку был дорог его старый друг, поэтому три головы не сдвинулись с места. уродливое создание, собрав все свое дружелюбие в кулак, даже не облизнулось. лайос видел следы утомительной сложной дороги на лице у шуро всеми своими глазами. когда-то он нехотя рассказывал неуклюжей северянке, что доставать меч из ножен без должной решимости — стыд для воина, смываемый только солью и кровью. лайос подслушивал. шуро не любил болтать о себе, как бы тоуден (не тот тоуден) не просил.

блеск меча и немигающих глаз был единственным источником света.

монстр развернулся, будто был разочарован. будто ждал чего-то большего, чем измученный человек с востока. пыль и грохот камней заполнили собой все тесное пространство, а темнота, осязаемая, плотная, сожрала в себя лайоса одним жадным глотком. на одно долгое мгновение с шуро осталась лишь тишина и тревога. он не был так отчаян, как желал, чтобы о нем думали. теперь лайос слышал биение его перепуганного сердца даже сквозь толщу земли.

— это не то, чего ты хочешь, — теперь ярче всего сияла его улыбка. резкая смена габаритов ощущалась странно, лайос к ней пока еще не привык. он все еще чувствовал себя громадиной, царапающей мордой потолок, несмотря на то, что теперь глаза шуро были на уровне его собственных. беспокойство и страх против предвкушения веселья.

стряхивая пыль, он провел ладонью по волосам, коротким, светлым, совершенно простым. шуро видел их тысячу раз, этот лайос должен был быть ему сильно привычнее. олух, которым тот его запомнил; человек, которым он больше не был.

— пойдем, я покажу, почему ты не справишься, — темнота снова съела его силуэт и оставила пасть раскрытой.

деструктивное поведение у собак выжигают ударами тока. до предела поводок — панический страх до самой асфиксии. болью расплачиваться за ошибки, уже на инстинктах. но с людьми так поступать не принято, с пометкой о «гуманности» или библейскими заповедями. им выписывают круглый и блёкло-жёлтый брекспипразол или вытянутые капсулы карипразина. подбирают тщательно, искореняют каждое побочное. платишь копейками — рвотой на ободке унитаза или ломающей кости акатизией. а иногда хочется пулей промеж глаз.

в живот — больнее. но тодд всё равно не стреляет.

следит издалека, будто ответ найдётся в лужах на асфальте. но ночь в готэме щедра только на вопросы. кто умрёт? кто сдастся первым? кажется важным, всё равно ускользает в каплях на мокрых прядях рыжих волос. нужно ближе, разорвать пролёгшую между ними мглу и молчание. мерный стук капель стихающего дождя. единственным звуком и движением, без дыхания. джейсон привык рвать зубами преграды. но чужой взгляд хуже зелёных вод.

сведёт с ума. ему придётся выстрелить.

но ровно 15 остаются беспробудными в этой промозглой ночи. возможно, хватило бы и одного, если действовать без промедления. но потёртый m9 тянет руку вниз, понуро смотрит дулом в те же треклятые лужи. всё равно кажется, что слышит выстрелы. каждый патрон — ему в голову. было бы славно: мазнуть алым по неопределённости дальнейших действий. вот только тодд не ищет смерти, она всегда сама его находит.

пронзит стрелой. на этот раз он выстрелит.

наверное, это дружба. или нечто более тяжёлое и вымученное, как земля на крышке гроба. сам себе забивает гвозди — лучше об этом не думать. особенно в этот ебаный момент, когда что-то болезненно трескается. впервые не в нём самом, расходится кривой улыбкой на столь знакомом лице. хочется что-то спросить. понять. устранить. спасти. но получается только поднять непослушную руку, взять на прицел.

всё равно промажет. стреляет только где-то в виске.

башка раскалывается, плотные стенки шлема кажутся тисками. но виноват в этом только он. вереница нарушенных законов, обещаний, запретов. чувствовать нужно злость. где-то на подкорке, привычной дозой яда, но всё равно до летального. его собственная ярость — чужая смерть. но сбоит, оставляет холодным в самый хуевый момент. остаётся только тоска. будто уже потерял, хоть и может почувствовать тепло своей кожей. но для этого надо подойти ближе. начать то, что станет финальной точкой.

хочется только вернуться. одна цель для выстрела на двоих.

вспомнить, чтобы послать к хуям всё лишнее. свои скребущие слабости, задравшую неопределённость, намертво прицепившуюся вину. сорваться с места так, чтобы оставить это позади. хватается за плечо, вместо рукояти пистолета. одергивает резко, будто это может пробудить их обоих от затянувшегося кошмара. не поможет — знает. но всё равно застывает в молчании, будто боясь спугнуть эту несуществующую пилюлю от нависшего дамоклова меча.

предсказуемо не работает. пустой взгляд — будто уже словил выстрел.

нахуя только читал столько книг. слова найти никак не получается, всё сводится к одному. слову. посылу. приказу. очнись, очнись, очнись. не нужно быть гением, чтобы понять, что этого недостаточно. никогда не будет. паникой на мысли — последний шанс. единственный из тех, что у него уже не отнимут. поэтому сжимает руку сильнее, тянет харпера ближе к себе. могли бы глаза в глаза, но видно только красный. может, потому что проще спрятать то, что и так очевидно. может, потому что под маской проще найти смелость.

— насколько всё пошло по пизде?

не красноречиво, но всё равно о главном. то, что не даёт спать по ночам. только вот от ответа зависит почти целое ни-ху-я. он всё равно попытается вернуть. не отпустит, не оставит, не закончит. его воспитывали, как собаку. деструктивное — ударом по челюсти. но так и останется псом. верным или эгоистичным — хороший вопрос. вот только так ли это важно.

останется рядом. пока кто-то из них не выстрелит.

ночь и день сливаются в одно, уродуются в кровавое месиво и не приносят ничего, кроме нескончаемой боли. время бодрствования путается со сном и наоборот. затаившиеся где-то глубоко внутри кошмарные создания выбираются наружу — снуют, набрасываются, вгрызаются в плоть, обгладывают до кости.

просыпается — хотя ему казалось, что он не спал — и отчетливо ощущает, как конечности ноют.

перед его распахнутыми глазами все еще витают эти образы — уже блеклые, но все еще — омерзительные.

глубокий вдох. медленный выдох. пытается прийти в себя и вернуть осознание реальности.

но реальность проступает нехотя — медленно, по кусочкам, почти надрывно.

десять минут, необходимые для возвращения восприятия [ и то — с помехами ], длятся почти вечность.

мир все еще — за толстым, непрозрачным стеклом, за пеленой визуального снега, с выкрученным на максимум шумом и сниженной контрастностью.

и это — лучшее, что он может получить.

уснуть повторно не получится — он в этом уверен, — и оттого думает, что можно отправиться в какой-нибудь бар и напиться до беспамятства. сорваться и отдаться порыву, перестать думать о чем-либо и утопить свои тревоги в темных ромовых водах.

но раздается звонок.

внутри — слепая, крохотная надежда на то, что это отто, — но он быстро давит ее, не желая разочаровываться раньше времени.

рука неуверенно тянется к телефону, лежащему на прикроватном столике.

он поднимает трубку.

( голос на другом конце провода — натужный, зажатый, бесчувственный — озвучивает то, что адриан не хотел бы слышать [ никогда ]. голос на другом конце провода вкрадчиво повторяет сказанное. )

боль сдавливает легкие.

мир коллапсирует.

//

дорога до больницы почти не запоминается.

автомобиль поглощает дорожную разметку со скоростью 50 километров в час — и как бы адриан ни молил ехать быстрее, водитель не соглашался.

натужный голос, который он слышал ранее, все еще безостановочно звучит в его мыслях, повторяя одно и то же.

отвлечься. ему просто нужно отвлечься. пытается сфокусировать взгляд на сжигаемом в неоновых огнях городе, на проносящихся мимо редких прохожих, на чем-то, что поможет не думать о недавнем телефонном звонке.

к тому моменту, как ему почти удается немного заглушить навязчивые мысли, машина останавливается перед клиникой.

все попытки прийти в себя превращаются в пепел — тело сковывается беспокойством, сжимается под ее давлением.

и все равно адриан выходит из автомобиля, проходит внутрь и позволяет работнику медучреждения довести себя до палаты.

когда дверь открывается, реальность проступает — алыми всполохами на белых простынях, белоснежностью бинтов и запахом смеси спирта и лекарств.

на мгновение — он забывает, что это такое — дышать.
на мгновение — он теряется в потоке чувств — и страха, и тревоги, и радости, [ и нежности? ] — и это слишком для него.
но это — лишь мгновение.

— старший брат... — срывается с языка почти неосознанно.

его распахнутые глаза неотрывно следят за отто — изучают, чтобы понять, насколько серьезны полученные травмы. и вроде бы — не все так плохо, отто _почти_ цел и сможет восстановиться.

— ты... в порядке? в плане — ничего серьезного, ведь так? — голос почти дрожит и искажается болью, истекая кровью.

он и сам не узнает свой собственный голос — точно так же, как и свое волнение, свою тревогу, свое беспокойство. нечто далекое и непривычное, но все же почему-то — его.

неуемная нежность, растекающаяся в то же время по венам, кажется почти предательством — и все равно задавить ее он не в силах.

рука невольно касается ладони отто — и под его пальцами ощущается биение чужой жизни, мягкость чужой кожи. адриан не отдергивает ее даже тогда, когда осознает, что не должен этого делать.

в полдень форбург троски всегда полон гомона, насыщен вонью сажи и пота. иштвану не нужно было напрягать уши, чтобы его отчетливо слышать; боль в голове отдавалась в ритм с биением сердца с самого утра, изгибала губы в оскале каждый раз, когда на глаза падал луч сучьего солнца. костоправские советы чаще отдыхать и плотнее кушать пригодились бы годами раньше, когда он мог себе позволить растекаться свиной тушей по постели и не вставать, покуда потребность в нужнике не заставит. нынче же… этот клоп, камергер, любил хвататься за живот и причитать, что без него крепость рухнет всем на голову, провалится в пекло ада и сгорит так, что даже пепла ни от кого не останется. бесполезный хер несомненно бы обнаружил, что времени в сутках на все его дела достаточно, если утрудился бы не проводить добрую его половину в попытках зарыться носом под служанские юбки.

если рай есть и ульрих даже там с владений бергова глаз спустить не может, иштван мог только понадеяться, что ему нравится зрелище. с его бесславной кончины прошел целый день, девица, старица и все, что между ними, остались на своих местах, ад под его ногами не разверзнулся. даже лучше, осталось достаточно времени, чтобы разверзнуть его под чужими. лишь бы не кричали. он был бы очень благодарен — не настолько, конечно, чтобы это озвучивать или велеть палачу над ними сжаливаться.
жижка и другие знали, на что шли. их матери могут заняться тетешканьем.

за все эти тяготы ему обещали сазаву; на редкость глухое местечко, выстроенное вокруг монастыря. ему обещали тишину. для такого, как он, это дар, который даже сигизмунд не мог преподнести… и все же, он намеревался. должно быть, тишина дивиша из тальмберга, гануша из липы и рацега из двоича могла купить бесценное.
временами иштван позволял себе об этом задуматься. усталый мозг рисовал скрещенные на стене мечи и пыль на них, особенно заметную под нежным утренним солнцем, невообразимую легкость без брони и оружия, давящих на плечи, стягивающих пояс, воркованье кухарок и служанок (тихое, вежливое, что-то, по его мнению, семейное), аромат похлебки с травами, сваренной в мытом котле и чистыми руками. вкусной, не просто съедобной.

тишина.

что-то, на что турки бы снова позарились. она обернулась бы пеплом во рту, заставила бы задохнуться осознанием, что подарили ему лишь затишье перед штурмом. в конце, прислужья семья похватала бы все, что не приколочено, разнеженный гарнизон поджал бы хвост, он и эрик остались бы неживыми более поучениями для всех, кто решается забыть свое место, осмеливается пожелать то, что для них не предназначено.

когда солнце сползло по небу кроваво-красным ошметком, затухло на горизонте всполохом, он послал за эриком. форбург наконец замолчал — пусть жижка и его бродяжки не выли так, как он опасался, даже после их кряхтений мгновение безмолствия было приятной переменой. иштван ждал, вслушивался в тихий треск горящего факела, ощущал, как тепло от него щиплет брови и ресницы, и отмечал, что чувствует нечто похожее на сожаление. бастард и правда старался держать свой рот на замке ради перебежчика, который посмеялся бы разве что над героической жертвой. не кобыленка ему жаль, а себя. оказаться на их незавидном месте проще, чем кажется.

иштван получил свое напоминание;
что-то назойливое, в грудь давящее, тихо настаивало, что эрик в нем нуждается не меньше.

К способности летать ещё неплохо было бы иметь способность не мёрзнуть, но об этом общественность как-то не думает, когда одаривает своего избранного героя доверием. Лёгкий морозец пробирается под ткань костюма, заставляя кожу покрываться мурашками, но Найс привык игнорировать собственный дискомфорт. Подниматься выше уровня птичьего полёта — рискованно, когда не имеешь доступа к ЦУПу и отслеживанию выделенных под самолёты эшелонов, поэтому Найс держится достаточно низко, настолько, что может разглядеть не только строительный мусор на крышах некоторых офисных зданий делового квартала, но и кем-то забытый термос, и потрёпанный ветром транспорант, который ещё не успели убрать.

Полчаса. Так сказала мисс Джей, сначала сверившись с расписанным поминутно графиком, а потом строго посмотрев поверх узких очков на своего подшефного. Её взгляд мог бы просверлить бетон, но Найс давно научился делать вид, что не замечает. Работа у менеджеров такая — поддерживать имидж героев всеми возможными способами, и даже если мисс Джей сначала три шкуры сдерёт, а потом выставить на мороз голым мясом наружу — в корпоративной индустрии это будет оправданно. Полчаса, так полчаса. Да даже если Найс задержится чуточку дольше — не смертельно, пока на это не обращает внимание Совет Директоров.

Cabriole прямо в воздухе, затем — мягкое приземление обеими ногами на торчащий из воды пирс моста, до которого ещё не успели достроить очередной пролёт. Лёгкий треск бетона под ботинками, едва уловимый запах металла и йодистой морской воды — всё это реальные составляющие. Белый плащ за спиной колышется, а вода где-то там, внизу, мягко облизывает остов моста, и поднимаемые ветром волны разбиваются об железобетонные опоры. где-то вдали кричит чайка, покачиваясь на воздушных течениях, и её крик кажется неестественно громким над водной поверхностью. Ни души. Наконец-то.

Говорят, дело всей жизни Найса — инвестиции в строительство и реконструкцию исторически значимых зданий. Двести раз, и на сдачу — двести первый. Конечно же Treeman Corp необходимо ненавязчиво сращивать своё рекламное лицо с побочной деятельностью — контролем большей части рынка недвижимости, поэтому если нужно для общественности делать вид, что его это интересует — да пожалуйста, сделает. Даже если за этим стоит не страсть к архитектуре, а холодный расчёт подписанного контракта.

В последнее время в индустрии неспокойно. Чего уж говорить — сместили одного из самых значимых героев, можно сказать — первооснователя, с которого началась и деятельность Комиссии, и Турниры раз в пару лет. Найсу до Турнира — как пешком до Луны со стиркой носков в каждом населённом пункте, но вера в него крепнет день ото дня — может быть однажды и он выйдет на арену под грохот аплодисментов.

Может быть. Шаг в пропасть над водой — перемещение на отстроенный мостовой пролёт.

Найс не сразу замечает присутствие кого-то ещё. Первая реакция на оклик — золотые узоры манжетов расползаются чешуёй по предплечьям, трансформируются в наручи; чёрт его знает, кого принесло, от некоторых злодеев — да и героев тоже — не отмахаться одним только хорошо подвешенным языком. И лишь разворачиваясь лицом к неожиданному собеседнику Найс осознаёт, кто на самом деле находится перед ним. До автоматизма отрепетированная улыбка сама растягивает губы — как до мурашек по загривку реалистичный грим. Наручи, блестящие под светом закатного солнца, пропадают и вновь мимикрируют под узоры на манжетах рукавов. Расслабляться, конечно же, рано.

— Герой… Икс? Чем обязан?

Найс из вежливости едва склоняет голову в сторону, демонстрируя заинтересованность; уложенная чёлка щекотно соскальзывает по щеке. Увидеть Икса в живую — это что-то из разряда городских легенд. Обычно настолько близко — чуть ли не на расстоянии вытянутой руки — с ним сталкиваются разве что на арене Турнира.

— Найс, да, — кивает он и собирается уже было что-то добавить, но последовавшее предложение сбивает его с толку настолько, что он в состоянии только нахмуриться озадаченно.

Икс — это что-то за гранью понимания. Его способности — почти божественное, влияющее на ткань пространства и размывающее понятие между реальностью и иллюзиями, никто толком не знает, как они работают на самом деле. И последнее, что Найс был готов услышать, это… предложение посмотреть на фокус.

— Если вы сейчас сиганёте с моста, то я в этом не участвую, — фыркает Найс смешливо, скрещивая руки на груди. — Я не на задании, и в законные полчаса отдыха не намерен заниматься альтруизмом.

Вообще-то — намерен. Ему совесть не позволит закрыть глаза и отвернуться от того, кому нужна помощь. Но Икс как раз-таки и не выглядит как нуждающийся.

Миролюбивая и враждебно никогда ни к кому не настроенная без причины, Рейну всякий раз незримыми цепями сковывало внутренне напряжение, когда она становилась непосредственной свидетельницей какого-либо конфликта. Обычно, людям весело наблюдать за драками и похожими зрелищами, но только не ей - ей это претит, а душа отвергает. В такие моменты юная особа изнутри закрывается и всем существом своим скрыться желает, лишь бы подальше от очага негатива быть, который каждый раз по ней неприятно бьёт и из колеи выводит. И вот уж о чём представительница двух валирийских домов не думала, так это о том, что сегодняшний вечер чем-то не шибко хорошим обернётся в итоге. Ведь именно сегодня за одним столом собрались все стороны его семейства, которые король ненадолго объединил, а Рейнира и Алисента даже благодатные тосты друг за друга подняли, что явилось предвестником вечера, обещающим стать если не тёплым, то мирным уж точно.

Но мир - хрупок.

В тот момент, когда стража вынесла Его Величество, то едва ли кто из его многочисленных родственников мог знать, что Визерис, сам не ведая того - с собой унёс кое-что непреодолимо важное и такое необходимое, хотя бы сегодня. Мир - тот самый, который ему удалось сотворить за столом, усадив всех тех, кем дорожит в своей жизни; тот самый, который иногда бывает нужнее воздуха в лёгких; тот самый, который на деле оказывается столь же хрупок, как кромка льда, потому что падая наземь - осыпается на кучу острых осколков и тает, ускользая каплями в небытие. Подозревал ли король, что с его уходом испарится вся та незримая магия, ставшая сегодня ниточкой меж всеми присутствующими? Подозревал ли, что его уход опять разрушит столь глубоко желанный мир? Знал ли, что никто из его родни не намерен забывать и просто так с рук спускать все обиды?

А ведь всё могло бы действительно быть хорошо, если бы не подкативший смешок к горлу Люцериса в тот момент, когда на стол подали зажаренного поросёнка прямо перед сидящим напротив Эймондом. Да, девушка слышала от своего наречённого и от Джейса ту историю из детства про "розовый ужас", которая явно казалась им забавной, но не Рейне, которой с её сестрой уже по четырнадцать, а драконов у них нет по-прежнему. И сейчас, очевидно, Люку как раз и вспомнилась сия история, однако это ни могло служить оправданием тому, что смеяться он начал глядя на человека, которого покалечил когда-то. Это юношу в глазах его невесты не красило настолько, что та уже было всерьёз собиралась с силой наступить ему хорошенько на ногу, чтоб прям со стула подскочил от боли и от смеха следа не осталось. Но едва Рейна хотела совершить задуманное, как второй сын короля опередил ход её мыслей и, с явной злостью стукнув рукой по столу, встал и поднял тост, приковав к себе взоры всех окружающих.

Вечер испорчен был безвозвратно.

Если бы не Деймон, то дело бы дошло до драки, но к всеобщему счастью, всё обошлось без последствий. Разве что, все постепенно начали расходиться, но раньше всех из залы удалилась младшая из сестёр-близняшек, которая до этого взглядом проводила Эймонда и, наконец, поняла, что теперь то полна решимости завязать с ним хоть какое-то общение. Честно говоря, но он вызывал у юной леди неподдельно живой интерес, потому как в глубине души он её... восхищал? Как человек, не испугавшийся посмотреть в глаза смерти, когда приручал самого большого из ныне живущих драконов и тот, кто явно научился жить со своим пожизненным увечьем, о чём Таргариен могла судить из наблюдений за тем, сколь умел он в обращении с мечом. Всё это говорило об отваге и той внутренней силе, которую в себе Рейна не чувствует и оттого всегда подсознательно тянется к тем, в ком её явственно чувствует всеми фибрами. Ну и, чего греха таить, несмотря на повязку и ярко-выраженный шрам, Эймонд показался Рейне привлекательным молодым человеком. А что в этом такого? Да, она обручена с другим и понимает это, но ничего с собой поделать не может. К тому же, в первую очередь, ей охота найти принца с целью принести извинения за неподобающее поведение Люцериса и... да, вот он, долгожданный повод начать общение. Ещё и какой! С положительной стороны Рейну показывающий, как особу наблюдательную и не глупую.

Так, бродя по тускло освещённым коридорам Красного замка, который за неделю с небольшим Таргариен удалось относительно неплохо изучить, девушка то и дело оборачивалась по сторонам. Не очень хотелось наткнуться на кого-то из ближайших родственников, кроме Эймонда, разумеется. Что ж, в конечном итоге Рейна таки заметила его. Он стоял спиной, но спутать его очертания с кем-либо было невозможно, даже вдалеке, как сейчас. Длинный и вытянутый коридор предстал взгляду фиалковых глаз Рейны, который вёл прямо к одному из балконов, предназначенных для возможности просто подышать свежим воздухом здешним слугам, что не имели покои с прекрасными видами на море или окрестности Королевской Гавани.

Волнение. Лёгкое, но хорошо ощутимое.

Презрев свою робость, да вобрав побольше воздуха грудью, представительница двух валирийских домов, слегка поправив рукава своего голубого платья в районе плеч, неспешной и мягкой поступью направилась прямо к тому, с кем так отчаянно искала встречи. Чувствовала то, как с каждым пройденным шагом, сердце начинает биться всё сильнее и оттого дыхание перехватывало невольно, но Таргариен не прекращала себя успокаивать мысленно и это помогало. Уж что, а с самообладанием проблем не испытывала и всегда могла саму себя в руки взять, не игнорируя глас рассудка. Правда, сейчас юной особой двигал явно не только разум, а те чувства, которые у неё вызывает второй из сыновей Визериса и которые тянут её к нему магнитом.
- Я.., - начала Рейна, которая немного замялась, стоя в нескольких метрах от наездника драконицы своей покойной матери, - ...прошу прощения, если потревожила, но я здесь для того, чтобы принести свои извинения за неподобающее поведение своего жениха, - теперь её тон звучал куда увереннее, а глаза таки поднялись и посмотрели на парня, - Я видела, как он начал смеяться и считаю, что это было некрасиво - по меньшей мере, и скверно- по большей. - и это была правда чистой воды.